perceptus

Наш президент прочел очередное послание национальному собранию. Как следовало из комментариев сведующих людей, послание должно было решить несколько взаимосвязанных задач. Во-первых, после прошедших, выборов в местные собрания, явно фальсифицированных в пользу партии власти, возникла необходимость перебить возникшее в головах людей, прежде всего, людей думающих чувство апатии и разочарования. Важно был сказать людям, что, мол, не переживайте, все идет как надо, демократия побеждает, модернизация на носу, правящий класс думает о ней день и ночь, а если и фальсифицирует выборы, то это не для того, чтобы удержать контроль над трубой, не для того, чтобы продолжать делать то, что он всегда до этого делал, а лишь для того, чтобы лодка случайно не закачалась. И то правда, какая модернизация в качающейся лодке? Волны перехлестывают через борт, брызги соленые в глаза, в этой обстановке можно только грести, грести во всех смыслах, прямых и переносных. Во-вторых, именно сейчас, в разгар кризиса важно вернуть нашему населению пошатнувшуюся веру в будущее. Это важно потому, что кризис открыл населению глаза на обстоятельства крайне прискорбные. Экономический рост последнего десятилетия оказался фикцией, в жизни как была труба, так и осталась, а остальное все от лукавой цифры, перемножения одних цифр на другие. Население следовало убедить, что власть думает о народе, держит его интерес в поле зрения, смело смотрит в будущее, где "разверзнется голубизна небес и обнажится город чудный".
Острием, нацеленным в глубины общественного сознания, способным вызвать положительный павловианский эффект у населения должно было стать слово "модернизация". Симптоматично, что в речи президента понятие модернизация употребляется в единственном числе, в отличие от китайцев, у которых модернизаций было аш четыре. Различия здесь не только математические: китайцы рассматривали модернизацию как практическую программу действий и сразу обозначали сферы, в которых она должна произойти - вооруженные силы, промышленность, наука и сельское хозяйство. Для каждого направления была разработана программа действий. Для вооруженных сил - постепенное обновление вооружений, разработка и производство новых видов оружия. Для сельского хозяйства - декоммунизация, создание семейных хозяйств, повышение производительности труда, для промышленности - расширение масштабов производства и повышение производительности труда на базе копирования современных технологий и привлечения инвестиций, для науки - создание сообщества передовых ученых, собственной инфраструктуры фундаментальных и прикладных исследований. Расписывание модернизации по направлениям позволяло наблюдать результаты воплощения поставленных планов, отслеживать достижения и выявлять недостатки. В какой-то момент, например, стало очевидно, что модернизация слишком технократична и что реализации намеченных планов в той форме, в которой это изначально задумывалось, привела к глубокому расколу общества на бедных и богатых, на процветающие регионы и регионы бедные. Руководство КПК сделало выводы и дало старт программе социальных инвестиций. Пенсии в Китае получают далеко не все, но, вот, что интересно, на эти пенсии можно безбедно и беззаботно жить в отличие от пенсий дорогих россиян, на которые раскошеливается трубопроводная элита.
Итак, заклин модернизация в трактовке российского лидера. Что же это такое? Во-первых, диверсификация производства, развитие экономики на базе новых технологий. Подождите, но мы это уже слышали и не раз. Об этом еще Путин говорил в тучные годы экономроста. И что же? Где плоды сих смоковниц? Всякие там Ирины Ясины, славящие частный сектор, олигархический успех и свободу для эффективных менеджеров, приводят в пример российскую нефтянку. Она, мол, от полного развала шагнула под руководством олигархов к высокой эффективности. Эти заявления, мягко говоря, не соответствуют истине. Даже в тучные, нефтезолотоносные годы производительность труда в нефтянке была в три раза ниже, чем в нефтедобывающей отрасли в США. Ни разу, подчеркнем это, ни разу производительность труда в отрасли не превзошла советский уровень. В отличие от советских времен отрасль почти полностью отказалась от геологоразведки, а также инвестирования в процесс переработки сырья. Эффективные менеджеры сочли эти расходы обременительными. Так откуда же, при таких капитанах российского бизнеса возьмется современная экономика? Без драконовских мер заплывший жиром компрадорский олигархический класс пальцем о палец не ударит, чтобы что-то куда-то инвестировать. А способен ли наш президент на драконовские меры? Откуда придут инвестиции? Какие отрасли станут приоритетными? Где возьмутся кадры модернизации? Ну не из эффективных же менеджеров, освоивших распил и откат, но понятий не имеющих, как решать проблемы обновления производства. Дайте ответ, г-н президент. Не дает ответа. Чудным звоном заливается он; гремит и становится ветром разорванный в куски аплодисментами воздух. Летит мимо все, что ни есть на земли.
Во-вторых, модернизация должна по-видимому соотнестись с политической системой. Здесь модернизация предполагает некоторые процедуры, которые должны поставить фальсификации в определенные рамки. Так, чтобы выборы сохранялись как легитимизирующая процедура, выборы в последней их редакции таковыми не являются.
Вот собственно и все. Предлагается еще чиновникам отказаться от взяток и откатов. Но вряд ли они этот призыв услышат. Высший управленческий класс России имеет очень избирательный слух, что-то слышит чутким ухом, а что-то пропускает.
Нет в докладе конкретных мер по развитию науки в России, нет предложений по развитию образования, особенно средней и профессиональной школы. Нет предложений по совершенствованию коммуникационноый инфраструктуры - гражданской авиации, автомобильных и железнодорожных дорог. А главное, нет предложений по социальной модернизации, которая неизбежно предполагает болезненное для правящего класса реформирование механизмов распределения: чтобы повысить зарплату учителям и офицерам, нужно запретить оффшоры, ввести прогрессивный налог на доходы, увеличить многократно пенсии, создать государственную систему поддержки домостроительства и домовладения и много еще чего.
Но заявить о необходимости подобных мер наш президент не может, да и не хочет. И понятно почему, ведь он представляет интересы класса, которому подобный поворот его мысли может очень не понравится. Чем рисковать, идти на конфликт с братьями по классу, лучше свести дело к лампочкам. Лампочки надо переменить на энергосберегающие. У меня в запасе как раз есть одна энергосберегающая лампочка. Пойду вкручу ее в настольную лампу, пусть засияет она волшебным модернизационным светом.

Ну и повеселил же известный либеральный обозреватель Л.Радзиховский. Заговорил вдруг языком классового анализа, который на нашем либерально-социальном, единороссийском пространстве звучит крайне редко. Случилось это в передаче "Особое мнение" на "Эхе Москвы". Поводом для разговора стал расстрел обезумевшим ментом посетителей ночного супермаркета. Тонкий Радзиховский связал это происшествие с другим любопытным эпизодом - ДТП с участием "золотой" буржуазной молодежи:


С.БУНТМАН: А сорванцы разбили вот эту Феррари.


Л.РАДЗИХОВСКИЙ: Ну, надеюсь, она застрахована. Но главное, что не она застрахована – Феррари, а главное, что они застрахованы. Я просто хочу закончить известной формулой еще одного социалиста, Ленина – что государство есть машина подавления одного класса другим. Вот ровно так смотрел на государство Ульянов Владимир Ильич. Так оно у нас и есть. Так было при царе-батюшке, так было при Ульянове, так обстоит дело и потом, все время. Государство – это машина подавления одного класса другим классом. Ульянову не приходило в голову, что бывают и другие цели, задачи, а главное – другие реальные государства. А именно государство как средство введения равных правил игры, как способ достижения, извиняюсь за выражение, общественного консенсуса, как способ создания открытого общества и так далее, как способ социального компромисса. Конечно, в полном объеме этого почти нигде нет.


С.БУНТМАН: А дальше что будет?


Л.РАДЗИХОВСКИЙ: Ничего.


С.БУНТМАН: То же самое, да, все-таки?


Л.РАДЗИХОВСКИЙ: Что было, то и будет. Что делалось, то и будет делаться. Я тебе говорю. Если великий революционер Ульянов говорил, что царская монархия – это машина подавления одного класса другим, и через запятую «государство вообще машина подавления одного класса другим». Поменяли состав классов, а машина подавления осталась, только стала еще суровее. Еще раз поменялся состав... Но сам принцип, что антагонистические классы и между ними должна быть машина защиты и подавления – он остался.


С.БУНТМАН: Ты какой-то социал-демократ, радикальный.


Л.РАДЗИХОВСКИЙ: Ну почему? Я просто смотрю... Стараюсь смотреть на вещи в натуральную величину. От кого надо обезопашивать этих людей? От всех остальных, которые имеют наглость тоже, значит, где-то там в этих районах жить, ставить свои поганые Мазды, свои какие-то никому не нужные Ниссаны и прочую дрянь металлическую. Парень-то об Ниссан ударился крылом своей Феррари. Значит, у нас общество, как известно, жестко разделено, феодальное общество. И вот менты – это помимо того, что они там крышуют, живут своей отдельной жизнью и так далее, и так далее – они выполняют важную социальную функцию. Это центурионы, ландскнехты, преторианцы, которые защищают одну часть общества, отделяют, защищают и стоят на страже от другой части общества. Вполне естественно, что за это они имеют многие права. В том числе права беспредельничать.


Господин Радзиховский иногда путается в понятиях. Путает классы и сословия, хотя большого греха в этом нет: в ортодоскальном марксизме между ними есть немалые пересечения. Культурку кое-где подпускает, чтобы под классовое деление подвести исконно-посконное русское зверство, заимствует без ссылок кое-что из Симона Кордонского (это там, где он о сословиях говорит), но в целом ничего себе, довольно точный классовый анализ, точное описание классовой сущности российского государства. Но вот вопрос, на который ответа нет как нет. Не Радзиховский ли вместе с сотоварищи это государство строил, укреплял, воспевал в славные, а ныне лихие 90-ые? Не он ли пел осанну приватизации и приватизаторам? Не либеральная ли наша общественность стоит у истоков классового общества в том виде, в каком мы его очень даже знаем? Если кто-то сомневается, может заглянуть в интервью, который в начале 90-х раздавал Е.Т.Гайдар: мы строим классовое общество, довольно с нас всякой эгалитарности. Сам г-н Радзиховский много нам напел в том же духе. А что же теперь. Мы строили, строили и построили. Теперь мы идем записываться в большевики, на носу висит мочало начинаем все с начала. Все как один выходим на фронты классовой борьбы. С цитатами из Ленина, с "Капиталом" под мышкой. Так что же изменилось за последние 10 лет? Что же это мы, либералы, так вдруг полевели? Дело видно в том, что большевизм, большевистские нравы, включая пускание недружественного населения в расход, никогда нашим либералам не были чужды. В душе они всегда были марксисты-ленинцы, а некоторые из них вполне могли бы составить конкуренцию сталинским наркомам. Их сейчас несколько потеснили у кормушки так называемые "siloviki". Самое время, обиженным героям вчерашних дней достать из пыльных сундуков красные флаги и пожелтевшие брошюры Ленина. До вот только где они возьмут революционную массу, ее на баррикадах не предвидится. Придется воевать в одиночку в эфире дружественных революционерам радиостанций "Эхо Москвы" и "Радио Свобода".

Бездарная, беспомощная лекция Левинсона о среднем классе на Polit.ru. Алексей может быть и хороший человек, но в проблематике среднего класса он ничего не понимает. Ничего не понимает не только в теории среднего класса, но и в том, как его можно "пальпировать" в общественных структурах. Чем больше слушаешь наших социологов, тем больше начинаешь понимать, что они даже не пытаются разобраться в тех предметах, о которых пытаются вещать. Главное для них в том, чтобы принадлежать к одной из тусовок, узурпирующих право определять знание в качестве истинного или ложного. Если ты часть одной из таких тусовок, в ее рядах примут любое твое "открытие" и ничего другого не надо - ни теории, ни логики изложения, ни убедительных научных данных.

На российские экраны выскочила еще одна антисоветская агитка - фильм "Стиляги" молодого Тодоровского. Радикально переработан в духе последовательного римейкерства еще один классический образец американского кинематографа - рок-мюзикл Милоша Формэна "Волосы" (Hair). Схожесть, если не сказать идентичность сюжетов обнаруживается уже с первых кадров. Простой парень из рабочей (в американского фильме фермерской) семьи попадает под влияние отвязных молодых людей, отвергающих нормы буржуазной (советской) жизни. А дальше пошло, поехало. Марихуана, ЛСД (в американском варианте), виски, вино (в российском варианте), схватки с милицией, полицией, комсомольскими патрулями (в российском римейке) и все такое. А в конце - крах и возрождение мечты (мощный хит Let the sun shine in в американском варианте, и шествие маргиналов по Тверской в направлении Кремя - в российском). Важно все же не то, что российский режиссер скопипейстил у великого Формэна, а то, в чем он решил быть оригинальным, непохожим на своего предшественника. Фильм Формэна наполнен нежной любовью к этим странным существам - неприкаянным поборникам абсолютной свободы . Хипари Формэна не ставят целью бороться с режимом, они живут вне нормативного поля господствующей культуры - ютятся в лачугах, клянчат change у случайных прохожих. Все своим видом они говорят окружающим: мы живем только здесь и сейчас, над нами - необъятное небо, в головах у нас космос, рядом с нами только те, с кем нам хочется быть. Мы - свободны, но это - наша свобода, мы не навязываем наш образ жизни окружающим. Тот факт, что у "детей цветов" (или детей муки: "мукой" (flower) хипари называли героин)нет политической программы, вовсе не означает, что они вовсе не способны к протесту. Они начинают активно протестовать в тех точках пространства, где сталкиваются с упорядоченной, буржуазной жизнью американского среднего класса. Средний класс, его чопорная формализованная жизнь им даже более ненавистна, чем репрессивые институции государства - суды, полиция, армия. В среднем классе оказывались соединенными, спаянными в единый жизненный комплекс начала, которые хипари хотели бы развести навеки - любовь и секс, секс и семья, семья и дети, свобода и деньги, труд и счастье. Им хотелось просто трахаться, просто жить, просто курить ганжу, не утруждая себя посторонними мыслями о необходимости отвечать за другого, зарабатывать деньги, растить детей. Не случайно Ю.Н.Давыдов в одной из своих работ назвал хипарей контркультурой перекормленных детей среднего класса. Все получив уже в раннем возрасте, они всеми силами жаждали уйти от необходимости учиться, трудиться, служить обществу. Но жизнь, проявленная в возрастных циклах, оказалась сильнее наивного свободолюбия. Подавляющее большинство хипарей благополучно миновало турбулентный период жизни, перебесилось и во вполне практическом ключе наследовало родительским капиталам. Бурная молодось подарила им немало приятных воспоминаний, но не более того.
В фильме Тодоровского молодежный протест принимает иные формы. Во-первых, он явным образом раскрывается в потребительских практиках. "Стилягами" являются только те, кто появляются в броском прикиде (как это должно быть радостно видеть нынешнему поколению молодых потребителей). Во-вторых, протестными по форме являются сексуальные практики "стиляг": прежде, чем заняться сексом они, в отличие от простых советских людей, детально штудируют "Камасутру" (сказыватся, по-видимому, фундаментальный характер советского образования). В-третьих, они, вопреки идейным практикам своего времени, бредят Америкой, грезят ее небоскребами, музыкой, ее свободой (вот посмеялись бы над ними хипари Формэна). "Стиляг" ловят на улицах комсомольские патрули, родители выгоняют их из дома, комсомол устраивает над ними судилища. "Стиляги" окружены отвратительными роботами, коммунистическими зомби, источающими ненависть к любым непривычным формам жизни. Хотя неясно, чем собственно кроме одежды, да музыки "стиляги" отличаются от этого бетонного советского большинства. Любопытный эпизод: комсомолка Катя желает соблазнить главного героя, чтобы отвлечь его от дурной компании. Но главный герой Мэлс отвергает ее домогательства, он любит только одну девушку, тоже из "стиляг", другие девушки ему не нужны. Как же далеко ему до свободных, раскованных хипарей Милоша Формэна!
Итак, "стиляги", живые, веселые поборники свободы, противостоят страшной тоталитарной советской системе. Мессадж фильм, обращенный к нынешним молодым людям, такой же, как и у президентской кампании 96 года: "Голосуй, а то проиграешь". Голосуй за нынешнюю социальную систему, а то окажешься в том страшном советском прошлом, когда молодым людям нельзя было носить цветные галстуки и слушать джаз. Голосуй, а то придут люди, которые захотят лишить тебя возможности ходить в Лужу и покупать там китайский ширпотреб. Голосуй, не задавай больше глупых вопросов. Не спрашивай, почему "простые советские люди" делали гениальное кино "Летят журавли", "Андрей Рублев", "Мне двадцать лет", "Берегись автомобиля", а нынешние клипмейкеры - Бондарчуки, Тодоровские и Бекмамбетовы,- способны гнать одни лишь плохо скроенные, плохо сшитые римейки. Не спрашивай, почему в советское время страна производила собственные тепловозы, самолеты, автомобили, компьютеры, а теперь производит только нефть, газ, лес-кругляк и чугунные слябы. Не спрашивай, почему, за двадцать лет в стране не построено ни одного большого завода. Не спрашивай, почему в России умерла большая наука. Не спрашивай, почему производительность труда в нынешней российской промышленности ниже, чем в советской. Почему в нынешнее благое время приходится платить за образование, медицинское обслуживание, услуги чиновников, а в то, страшное советское все это было бесплатным. Почему половина российского бюджета оседает в карманах 3% населения. Одним словом, не спрашивай, а просто радуйся свободе, чтобы не значило на самом деле это непростое слово.
Думается, что пафос "Стиляг", как и прочих агитационных материалов, направленных на борьбу с неуловимым советским "призраком" вряд ли произведет тот эффект, на который расчитывал автор и его заказчики. Призрак инвольтирован контркультурными, протестными токами нашего времени. Любовь к советскому, голосование за Сталина - это лишь сублимация протеста против дня сегодяшнего, против несправедливости возникшего на обломках СССР уродливого социального порядка. Чем больше Тодоровские, Радзиховские, Сванидзе и другие прикормленные правящим классом господа, будут ругать СССР, тем больше будет тех, кто станет сравнивать и задавать вопросы. Неприятные вопросы, правдивый ответ на которые очень похож на чтение приговора в зале суда.

Заметил, что есть в новостях сообщения, которые невозможно понимать. Понять их может, по-видимому, лишь инсайдер, то есть тот кто глубоко погружен в тему, или же человек, одаренный редким талантом моментального освоения любого точки информационного поля. Я, увы, таким талантом не обладаю, поэтому воспринимаю подобные сообщения как баран, наблюдащий невесть откуда возникшие новые ворота. Открываю, к примеру, сегодня газету газету, а там в информационной ленте строка: "12.45. Газотранспортная система Украины перешла на автономную работу". Что это? Как это возможно? Я-то, наивный, верил все предыдущим сообщениям, в которых говорилось, что собственного газа в Украине нет и что она на 70% зависит от российских газовых поставок. Какая же здесь может быть автономия? Если газ из России перестает течь, то газотранспортная система Украины перестает его иметь. В подобных обстоятельствах она может перейти только в режим полной остановки. Если же все же газ в Украине есть, то какого хрена они нас всех водили за нос все это время? Пусть бы себе жили автономно, да брали с Газпрома деньги за транзит. Вобщем загадочен этот автономный режим, как и все, что происходит. Газпром говорит, что Украина закрыла вентиль, Украина утверждает, что Газпром закрутил кран. Газ не идет, Австрия замерзает, Болгария переходит на мазут, Куршевель начинает отапливаться дровами. А как же наш гламур? Бомонд? Где же они будут кататься на горных лыжах и пить шампанское по 10000 евро бутылка? Ну не в Красной же поляне. Что-то здесь не так. Да и цена на нефть начала вдруг расти. Причин не одна, а несколько, а все же приятно. Каждый россиянин ощущает нефтяную иглу кожей и если в ней оскудевает темнокоричневый елей, то его, россиянина, начинает ломать. А здесь явная прибавка в игле. Бюджет наш вздохнет спокойно. Не полной грудью конечно, но спокойно. Только вот бензин, наверное, опять подорожает. У нас, как у Пушкина, нет счастья на земле, а есть покой и воля.

Нашлись людишки наверху, додумались. Отменили праздник Великой революции, но чтобы трудящихся совсем не обездоливать, ввели новую праздничную дату - 4 ноября. Вроде бы недалеко от седьмого, а смысл другой - День народного единства. Пустое число решили накачать новыми демократическими смыслами, проистекающими из побед Минина и Пожарского. Чем же, по мнению власть имущих, были так замечательны эти события?
1. Народ овладел своей судьбой, самоорганизовался, иначе говоря, явил миру гражданское общество.
2. Народ действовал исключительно демократически, сам войско создал, обул его, накормил и в поход отправил.
3. Народ объединился с высшими слоями во имя спасения отечества. В этих кругах не было ни князя, ни холопа, ни русского, ни татарина, только лишь граждане, жаждущие восстановить отечество в его прежней силе.
Именно так должны были нынешние российские люди прочитать смыслы нового праздника, но некоторые из них почему-то прочитали их иначе. Им увиделись в празднике следующие смыслы:
1. Власть в России настолько плоха, что рассчитывать на нее в трудные моменты не приходится. Можно лишь на себя рассчитывать, да на соседей, если они - люди нормальные.
2. Власть в России держат жадные до русских денег и природных богатств инородцы. Они - новое иго, новые поляки, вошедшие в Кремль только лишь для того, чтобы разрушать великую страну. Они - самозванцы, Гришки Отрепьевы и должно с ними обойтись соответствующе.
3. Спасение России в изгнании захвативших власть в Кремле инородцев, а заодно с ними и всех других инородцев, взирающих на Матушку Россию жадным взором прирожденных эксплуататоров. Страну следует освободить не только от поляков, но и от всех других инородцев, только и мечтающих, чтобы у русских отнять веру, надежду и любовь.
Пустое число превратилось в Праздник Изгнания, быстро обретший форму мистерии. Теперь 4 ноября каждого года русские буду праздновать изгнание из России инородцев и мечтать о том, чтобы свершилось, наконец, на земле русское царство во главе с русским князем. Такой вот вышел странный праздник.

Надо же как бывает, сходятся разные события в новостном пространстве и возникает повод для живожурнальных размышлений. Вот, к примеру, сообщение: российский миллиардер Прохоров приобрел на французском побережье поместье "Леопольда" стоимостью в 800 миллионов долларов. Вообще-то восемьсот миллионов - это большие деньги. На них можно построить два или даже три немаленьких завода, развернуть современное технологичное производство, создать рабочие места. Прохоров вроде бы старается выдать себя за приверженца новейших технологий, сторонника новаций и нестандартных производственных решений. Вот, казалось бы, и флаг ему в руки, но нет, потянуло на французскую недвижимость. Если дело российского хай-тека будет в руках таких "новаторов" как Прохоров, то не видать отечеству собственной Нокии, своего Алкателя, Эриксона, Интела, Эппла или Сименса. Зато у олигархов будут большие имения во Франции, Англии и других европейских странах. Второе сообщение: Е.Батурина приняла решение вложить более миллиарда долларов в развитие гостиничного бизнеса в Морокко. Предполагается строительство поля для гольфа и всяких других изысков для состоятельных людей. Она же приобрела крупнейший частный дом в Лондоне стоимостью в 100 миллионов долларов, где намеревается освоить аж 25 спален. Вообще-то любой, поездивший по России человек знает, что с гостиницами в нашей стране швах. Не гламурными балчугами и хилтонами, а обыкновенными, современными трехзвездочными гостиницами, готовыми приютить средней руки странника. Обыкновенно российские гостиницы - это либо гламур за 500 евро в сутки, либо жуткий совок за 120 долларов. Вот казалось бы рыночная ниша, развивай, делай деньги. Из-за отсутствия нормальных гостиниц в России не может полноценно развиваться внутренний туризм, затруднено рзавитие бизнеса. Но нет, Морокко нам ближе. А почему именно Морокко? Да потому, что очень хочется вывезти деньги подальше от России, а то не дай Бог, найдут московскому мэру замену и что тогда? Кранты. А так можно жить в Лондоне в доме с 90 комнатами, качая денежки из морокканской недвижимости. Будущее обеспечено. Между тем, муж Батуриной, бессменный московский мэр Лужков призывает нас воевать Крым, Украину, мыть, купать сапоги в Черном море. Они критикует зверское мурло российского капитализма, которое, по-видимому, имеет возможность созерцать едва ли не ежедневно. Может нам не Крым, а Морокко присоединить к России?
Отчего же наш российский бизнес на самых верхних этажах такой чванливый и эгоистичный? Отчего же у него в глазах играет компрадорская искра? Энергичный Квачков сказал бы, что во всем виноваты евреи. Они, дескать, Россию ненавидят, вот и вкладывают наворованное куда угодно, только не в Россию. Но и Прохоров, и Батурина вроде бы не евреи и если сравнивать еврейских и нееврейских олигархов, неизвестно кто будет хуже. Так в чем же дело? Дело все-таки в той точке, которая положила начало большому взрыву российского капитализма. В науке это называется "starting point dependency". Как ты шхуну назови, так она и поплывет.Как ты дело начни, так оно и пойдет. Представим себе, что в темном лесу образовалась шайка разбойников, грабящая путешественников. Какова вероятность того, что она со временем превратиться в коллектив научных работников, ведущих сложные биотехнологические исследования? Правильно, вероятность такой трансформации равна нулю: горбатого, как известно, может исправить только могила. Приватизация, обрушившая незаслуженные богатства на Прохоровых и Батуриных, была не только началом рыночных преобразований, но и их счастливым завершением. Ибо не может настоящий рынок существовать без развития, без инвестиций, без веры бизнеса в свою страну и ее экономику. Эти качества могут возникнуть только в практиках, причем практиках национальных. Проще говоря, подняв с нуля предприятие в России, бизнесмен становится здешним, его будет интересовать, прежде всего,российский рынок . Получивший, распиливший, продавшций, будет стремиться поскорее покинуть место преступления. Ему Морокко будет не в пример ближе, чем холодные российские просторы. Такие вот времена.

Мимино, Вахтанг Кикабидзе, народный российский любимец, патентованный грузин, публично отказался принять Орден Дружбы, присвоенный российским президентом, и, что называется, on record, в телетрансляции (РЕН ТВ показало в записи) посоветовал легкораненыым грузинским солдатам скорее подниматься с больничного одра и поспешать на фронт "убивать интервентов". Не только Саакашвили, но и простые грузины, неважно где живущие - в Тбилиси или Москве, - дышат ненавистью к России и русским. К русским солдатам, "за гранью штыков" которых они "цвели", выжили и называются нынче грузинами, а не турками или персами. Благодаря которым, они молятся в православной церкви, а не совершают намаз пять раз на дню. Где же вековая грузинская любовь к России, о которой так часто твердит нам российская пропаганда? Пора, как мне кажется, признать неспоримый факт, что любовь грузин к России - это миф. Этот миф был угоден советской и, прежде всего, сталинско-бериевской пропаганде, он был выгоден грузинам, которые, используя якобы неоспоримый факт любви и лояльности, добивались в России высоких позиций, соучаствовали в управлении гигантской империей. Наблюдения и, в том числе, мои собственные говорят о том, что никакой любви не было, была маска, которую в определенных обстоятельствах было выгодно надевать и которую носили, чтобы соответствовать правилам игры, задаваемым существовавшими тогда институциями. Еще в советские времена один мой знакомый журналист-радийщик очень любил ездить к командировку в Тбилиси, где, как он считал, коллеги его очень тепло встречали. Усаживали за стол, выставляли всякие вкусности, тосты, вино лилось рекой. В конце концов мой знакомый от избытка вина и чувств терял контакт с реальностью, уходил в нирвану. О том, что происходило дальше, рассказывал мне знакомый грузин, принимавший участие в этих застольях. Павшего в прямом и переносном слове русского коллегу грузины начинали пинать ногами, обливать вином, приговаривая: "Вот эта русская свинья - представитель великого народа". Приятелю-грузину, рассказавшему мне об этом, подобные коварные и подлые выходки не нравились. Не нравилось ему и то, что его знакомый соплеменник, живущий в Москве в гражданском браке с русской женщиной, любящей его, считающей его своим мужем, обсуждал за столом с друзьями и родственниками вопрос о том, проститутка она или нет. На родном языке, разумеется, чтобы она не догадалась. Она, не понимая о чем говорят гости, улыбалась им, потчевала их приготовленными ею блюдами.Россия в чем-то похожа на эту женщину, она жаждет быть любимой, тешит себя иллюзиями, надеется, что удасться создать семью народов, полную понимания. Вместо этого она получает то, что получают все подобные наивные простушки. Не любовь правит бал между народами, понятию любви в этом пространстве взаимоотношений вообще не место. Любовь может быть между отдельными индивидами, а между народами, государствами никогда. Любят ли англичане американцев, принадлежащих к той же языковой группе, той же культуре, что и они? Любят ли в Европе немцев? Праздные, смешные вопросы.
Справедливости ради, зададимся вопросом, а любили ли мы грузин? Любим ли был грузин на российских просторах в прошлые, советские времена? Думается, что нет. Русские полагали и, возможно, не без некоторых оснований, что грузины ленивы, что они в большом советском государстве источник коррупции, носители духа торгашества, неуместного в имперском контексте. Для того, чтобы убедиться в этом, достаточно поднять старую подшивку Крокодила. В советские времена карикатурный рыночный торгаш - это всегда молодец с горбатым носом, тянущий "гэээнацвале". Русских раздражало в грузинах нежелание подчиниться институциональным нормам, пролезть в любую щель, обойти правила, которые русские, как большой народ, народ без национальной спайки должны были соблюдать. В этом раздражении находил выход конфликт двух культур - грузинской, клановой, архаичной, и русской, обретшей уже к тому времены атрибуты современности. Сказанное не относится, как уже было сказано выше, к отношениям между людьми: здесь иной уровень, здесь была и сейчас возможна и любовь, и дружба, и понимание.
Нашему народу и, что более важно, политикам надо завершить поиски любви в международных отношениях. В этих отношениях инструментальное начало всегда преобладает над экспрессивным, а сегодняшняя любовь легко превращается, при определенных обстоятельствах в завтрашнюю ненависть. Братья-сербы, за которых мы так яростно стоим, поставляли, как выяснилось, грузинам оружие. Оружие, из которого грузины стреляли в русских солдат.

То, что случилось вчера, нельзя считать ни неожиданностью, ни такой уж большой трагедией. Неожиданностью это не было как не является неожиданной смерть любого очень пожилого человека, едва не дожившего до девяностолетнего рубежа. Трагедией это не было по той же причине естетвенности и неизбежности этой потери, но еще и потому, что было и есть ощущение, что ушедший во всех деталях выполнил свое земное предназначение, что он реализовал все, что ему было дано от Бога и наказано сотворить в земной юдоли. И все же есть ощущение потери: слишком мало осталось вокруг людей, могущих сказать веское слово. Сказал, к примеру, Солженицы резкое слово об беспрещедентной идее Голодомора и слово это было услышано. Его жесткую отповедь украинским националистам перепечатали все ведущие газеты мира. До этого момента тему измышлений вокруг Голодомора поднимали Президент России, Государственная дума, эксперты, политологи, но отозвались мировые медиа только на то, что сказал Солженицын. Был ли Солженицын великим писателем? Нет, не был. Начинал он блестяще - Иван Денисович, Матренин двор. Но потом словно утратил литературный дар, обменял его на дар публициста, талантливого, сильного, не имеющего себе равных. Многие писали о советское системе, делали это зло, язвительно, разоблачительно, но никто не смог пошатнуть фундамента крепости, никто не преодолел даже первого рубежа ее обороны. Солженицын взломал ее укрепления, его Архипелаг пробил такую брешь в ее защитных порядках, которую ее солдаты так и не смогли залатать. Солженицын не скрывал того, что был врагом советской системы, делал все, чтобы ослабить ее сакральные охранительные порядки, но при этом он оставался русским, православным человеком. Живя на Западе, он обличал его эгозим, духовную несостоятельность, чрезмерный материализм, угрожающий самим основам цивилизации. Этим он выгодно отличался от многих диссидентов, которые в борьбе с Россией брали сторону Запада, немедленно забывая о своем русском, российском происхождении. Ельцин и его камарилья пытались купить, задобрить Солженицына, приватизировать в том числе и его веское слово, но он не принял их даров, осудил их за то, что они делали со страной. Остаток жизни он проживал в забвении, либералы усиленно ерничали по его поводу, делали все, чтобы представить его выжившим из ума стариком. Они чернили его имя потому, что испытывали страх перед ним, его веским словом. Солженицын был одним из тех немногих русских людей, кто в двадцатом и начале двадцать первого века пытался разорвать в России преемественную цепь насилия , создать духовные предпосылки для построения в ней гуманного общества. Людей такой стати, такого авторитета в России больше нет.

Что-то странное творится в честном сообществе образованных людей. Журналисты, философы взахлеб обсуждают свару, затеянную в прямом эфире девушками Катей и Ксюшей. К чему бы это? То ли измельчали наши интеллигенты, то ли девушки поднялись до высот стратосферных и каждое их слово растекается в ноосфере, умножаясь мощью и смыслом. Нет, признаемся, что последнее маловероятно. И Катя, и Ксюша, люди как люди, только "квартирый" вопрос их слегка подпортил. Квартирный не в прямом, а переносном смысле."Коммуналкой", в которой сражаются за идентичность Катя и Ксюша, является сцена публичного действия, но не вся, а только в той ее части, где она освещена светом медийных софитов. Здесь, однако, все, как в любой обычной коммунальной квартире: идет война за место у раковины, плиту или полку на антресолях. В коммуналке коэффициент трения соседствующих индивидов таков, что скандалов избежать не удается. Собственно скандалы - это уникальный механизм,позволяющий жильцам коммуналки в полной мере ощутить свою идентичность, определить то приватное пространство, без которого истинный индивид существовать не может. Как-то один мой хороший знакомый сделал одно тонкое замечание и парадоксальное, и правильное по сути: "Мы - маленькая страна". Да, мы - маленькая страна. Действительно значимых, публичных фигур в каждой из сфер жизни у нас мало. Попробуйте назвать по именам отечественных эстрадных исполнителей. Штук пятьдесят наберется? А политиков? Сколько у нас действительно известных политиков? Если припоминать без подсказки, то образованный человек назовет, пожалуй, не более двадцати-тридцати. А сколько у нас известных врачей, инженеров, учителей? Боюсь, что большинство людей, почитающих себя нормальными, ни одного доброго имени, представляющего эти профессии, не припомнит. Мало места под медийным солнцем, вот и приходится бороться за него всеми доступными способами. Способ борьбы за это место тот же, что и всегда - скандал, да такой, чтобы с руганью отчаянной, чтобы схватить друг друга за волосы и возить, возить по убогой кухне - от раковины к плите, от плиты к шкафчику. То-то сбегутся остальные жильцы, то-то будут смотреть, да головами качать. С других этажей придут, из других квартир,настоящее событие, повод для разговоров на целую неделю. Ксюша этот маленький секрет популярности давно усвоила. Что толку тянуть лямку образцовой россиянки, преданной наследницы демократического отца? Чтобы создать собственную нишу в публичной сфере, нужно быть распущенной, грубой, аморальной, высокомерной. Вот тогда ты станешь в пространстве, формируемом общественной моралью, точкой отсчета, тогда тебя буду поминать без конца политики, философы и простые обыватели. По законам постмодерна, чем больше тебя поминают, пусть даже по матери, тем больше ты известен, тем больше у тебя славы, тем больше у тебя шансов считаться элитой. А где элита, там и деньги, роскошь, блаженство превосходства над простыми смертными. Ксюшу не смущает, то народ бесхитростный отождествляет ее со всей российской элитой и по ее персоне судит обо всей этой элите в целом. Так ли это важно, если ты вхож, ты элита, если только так ты можешь вознестись над грешной землей, над всем этим немытым быдлом?
Катя - прилежная ученица Ксюши. Она пригласила Ксюшу, чтобы использовать ее для собственного возвышения. Скандал должен быть развиваться под ее диктовку: она корит беспутную Ксюшу за ее беспутство, а та отвечает руганью, хотя, конечно, менее талантливо, менее затейливо. Сценарий этот, однако, был нарушен уже в самом начале беседы. У Ксюши опыта публичных скандалов больше, она захватила инициативу и показала Кате, кто на самом деле хозяин публичных пенатов. И все же Катю нельзя считать проигравшей, скандал, хотя и прошел не так, как планировалось, но в конечном итоге вывел ее в число публичных фигур. Она, благодаря эфирной сваре, сделала большущий шаг к элитному статусу. Еще бы пару таких эпизодов и вхождение в элиту можно считать обеспеченным. Как говаривали древние,немного нужно ума и добродетели, чтобы управлять миром.

Громко отпраздновала Россия день Победы. По всем каналам шли фильмы, где ловкие советские солдаты легко или не очень легко, но все же славно побеждали проклятых немцев. Играют нынешние бездарные актеры, войны даже не нюхавшие, гламурные, раскормленные. Нет ничего удивительного в том, что выходит у них ненатурально и как-то глуповато. Не война, а фэнтэзи, властелин колец, волкодав или еще что-то там подобное. Война настоящая наверное не менее славная, не менее героическая, чем кинематорафическая, но она какая-то другая. В середине 70-х в день Победы мы с приятелем ходили в Парк культуры послушать ветеранов. Как же отличались эти рассказы от официальных версий советских побед. Помню одну такую историю, ее нам рассказал улыбчивый, не дряхлый еще человек, Герой Советского союза. Рассказал о том, как он получил столь высокую награду. Он служил в артиллерии, где был приставлен к гаубице, командовал артрасчетом. В мае 1945 расчет тащился по немецким дорогам, где-то в тылу советских войск, вдалеке от линии фронта. Вдруг прямо на из леса, параллельного дороге, вышли цепью эсэсовцы в количестве не менее полка, вышли прямо на эту одинокую жалкую гаубицу. Немцы явно приготовились биться до последнего, прорываться к своим любой ценой.Выглядели они так, словно изрядно приняли перед боем. Бежать артрасчету было нельзя, свои поймали бы и расстреляли за оставление орудия. Эсэсовцы тоже не помиловали бы, не та публика, чтобы миловать. Значит, решил артрасчет, пришел последний час, значит нужно встретить его по-солдатски. Развернул свою гаубицу и начал бить прямой наводкой по немцам. Гаубица вообще-то немаленькая пушка, каждый выстрел выбивал из из немецких рядов по нескольку десятков человек, а те знай себе идут. Эсэсовцы идут, а советские солдаты стреляют. Все бы закончилось гибелью последних, но тут случилось по той же дороге идти советской танковой колонне. Тридцать четверки сообразили в чем дело и развернувшись передавили и перестреляли всех эсэсовцев. Командира артрасчета за мужество и героизм представили к званию Героя. Вот и все. Был ли наш ветеран героем? Да, конечно. Заслужил он присвоенную ему награду? Да, заслужил. Но говоря об этом этом военном эпизоде, нельзя не видеть, что едва ли не главным переживанием людей, в нем участвовавших, был страх. Страх перед безжалостным врагом, страх нарушить воинский долг, страх смерти, побуждающий сражаться даже в безвыходной ситуации. Солдаты, поднимавшиеся в атаку, конечно, испытывали страх, не случайно перед каждым боем им выдавали 100 грамм. Страх - это и есть бог войны, сверхчеловеки, не ведающие его, - это для "нормальной" войны более исключение, чем правило.

В российских СМИ явное мелкотемье. Даже кампания по выборам президента РФ не может разбудить воображение пишущих людей. Многочисленные журналисты и обозреватели поняли, что искать информационных поводов в этом поле не имеет не малейшего смысла. Власть, словно Валтасару, написала на стенах редакций огненными буквами: "Мене, текел, упарсим", В данном контексте это может означать только одно: "Медведев будет президентом России". Разумеется, кучка интеллигентов недовольных жизнью, корчит мины недовольства, но кого эти мины волнуют. Их наличие лишь подтверждает тот неопровержимый факт, что в стране царит полная свобода, и что каждый может говорить и делать в определенных рамках все, что ему заблагорассудится. На этом скучноватом фоне снова возникла тема журналистки Морарь. Она предприняла вторую попытку вернуться в Россию, на сей раз в компанию новообретенного мужа - журналиста того же издания. И самой Морарь, и мужу было по-видимому понятно, что шансов оказаться на российской территории легальным путем у нее нет. Так для кого устроила она весь этот цирк? , Для изнывающим от скуки журналистам либеральных СМИ, понятное дело. Они словно стервятники слетелись в Шереметьево, чтобы воочию наблюдать зверства кровавой гебни. Снова возник повод ужаснуться происходящему, в эфире "Эха" зазвенели либеральные голоса, гвоздящие российскую власть к столбу позора. Весь этот звон, тем не менее, призван заболтать главный вопрос: имеет ли российская власть отказать во въезде в РФ иностранцу, пребывание которого на территории страны считает нежелательным? Ответ очевиден: да, может. Украина, с которой у нас, как и Молдавией, безвизовый режим, запрещала въезд в страну российским журналистам и политикам, слова и дела которых считала неприемлемыми. В разное время возможности въехать на Украину лишались Леонтьев, Затуллин, Жириновский. Что-то не слышно было тогда наших либералов, не было митингов в поддержку дискриминируемых россиян. Любая страна имеет право отказать во въезде иностранцу, которого она не желает видеть на своей территории. Господа либералы, поезжайте в США, начните там писать статьи о том, как неправ был президент Буш, развязывая войну в Ираке. Одной такой статьи, думаю, будет достаточно. Вторую подобную статью вы будете писать за пределами США. Иммиграционная служба США очень не любит людей, нелояльных к стране пребывания. Уж на что был велик Чарли Чаплин, на что прославлял Голливуд, а и ему отказали во обратном въезде, когда он имел неосторожность покинуть страну. Отчего же Россия не может вести себя точно также? Почему она должна разрешить гастарбайтерам поносить, разоблачать ее власть? Почему она должна быть открытой для всех территорией в то время, как другие страны последовательно ужесточают иммиграционные законы? Подавляющее большинстов россиян согласятся с тем, что не должна, что в этом и подобных случаях она должна вести как любая другая страна - решать, кого допускать на свою территорию, а перед кем вывешивать "кирпич". Именно поэтому дело Морарь не получит резонанса в российском обществе, не вызовет всеобщего возмущения.
У нашей либеральной общественности есть две большие проблемы. Во-первых,она, либеральная общественность, не считает Россию нормальной страной. Да, не вполне развитой. Да, коррумпированной. Да, с неустоявшими институтам. Но страной с границами. С интересами. С волей, наконец, которая может иметь разные воплощения, в том числе и запретительные. Во-вторых, наша либеральная общественность, как и всякая другая, страдает укоренившися где-то в глубинах психики "тусовочным мышлением", всех классифицирует на "наших" и "не наших". Важны не принципы, не ценности, не закон, а то, к какой "тусовке" принадлежит человек. Если это "наша" Морарь, мы будем шуметь, взбивать волну, клеймить власть. Если это какой-нибудь "ненаш" Затуллин, но хрен с ним, пусть его гнобят. Пусть в милиции бьют "скинов", пусть их там дактилоскопируют, пусть "опускают". Так им и надо, они ведь "фошисты". Другое дело "наши марши", задержание Каспаровых, Яшиных и прочих. В этом случае мы будем кричать о зверствах, страданиях, правах человека. Результатом подобных тусовочных водоразделов стало то, что либералам никто или почти никто не верит. Не нужно быть большим аналитиком, чтобы понять: за криками либералов стоят материальные и прочие интересы маленькой, претенциозной "тусовки", не более того. Что касается остального населения, им расчитывать на ее поддержку не приходится, они ведь, во-перых, "ненаши, проклятые путинисты", а, во-вторых, "нищенствующее русское быдло". Вот такая морарь, извините, мораль.

Кого только не встретишь на российских магистралях. Сижу в купе, слушаю родные попсовые напевы, которыми проводники пытают многострадальных путешественников. Вдруг в купе заваливается паренек эдак метр девяносто ростом, внешности вполне голливудской и с ходу "привет". Как-то странно он поприветился, с акцентом. Выясняется, что это он так, шутя, а на самом деле, по-русски не говорит. Дальше-больше. Оказывается, что сосед мой - швед, студент факультета гражданской инженерии, что он отправился в одиночку в путешествие от родного дома до Сингапура и все по железке. Заказал билет через сеть на трансибирский маршрут, потом до Пекина, а там уже пустяк какой-то - тыщи две километров и Сингапур. Нет в глазах юного шведа ни страха, ни сомнений, будто всю жизнь бродил он по российскому простору, и нрав наш знает досконально. В дорогу запасся пишей пищей материальной и духовной. Плоть рассчитывал питать сухими супами, да сублимированными гуляшами, коих, однако, за время путешествия до Москвы несколько убавилось. Дух решил крепить русской классикой. Выложил передо мной "Анну Каренину", "Идиота", "Преступление и наказание", "Войну и мир". Все это рассчитывал освоить в транссибирском купе, соединяя литературные импрессии с уплывающими вдаль образами великой и таинственной страны. Просто Гессе какой-то, "Путешествие на Восток". Глядя на него, вспомнил я еще одну встречу со шведами. Пара строительных рабочих - отец и сын - отправились на старом-престаром Лэндкрузере в путешествие по российским северам, от Архангельска до Мурманска. На вопрос о том, как же они справились, сказали, что ничего, нормально, машина - зверь проползла по российскому бездорожью, не создав ни одной проблемы. На один лишь вопрос шведские рабочие не получили ответа: кто и как оказывает неотложную медицинскую помощь людям, живущих в далеких северных деревнях? Расстояния-то изрядные, вертолетами, поди, доставляют врачей и оборудование, не иначе. Знакомый финн,выслушав мои истории о шведах-путешественниках, только покачал головой: "Я всегда знал, что шведы - очень странный народ."

Майк Буравой, вице-президент Международной социологической ассоциации, вырыл топор войны.Вопреки разумным соображениям о предпочтительности войны на одном фронте, он начал боевые действия на нескольких слабо соприкасающихся между собой направлениях. Во-первых, он объявил войну современному капитализму и главному его секретному оружию - маркетизации. Маркетизация, превращение всего и вся в товар и объект потребления, несет опасность для мира, человечества и каждого отдельного человека: "Третья волна маркетизации охватила мир, уничтожая слабые преграды,кропотливо воздвигаемые в течение последних 200 лет для защиты общества. Стерты в пыль права рабочих, завоеванные рабочим движением, ограничивающие масштабы маркетизации в 19 веке. Отменены социальные права, представлявшие собой государственную защиту от маркетизации в 20 веке. Третья волна маркетизации не только уничтожает завоевания прошлого, она распространяет маркетизацию на новые области. Превращение в товар природы - от тела до окружающей среды -, начавшееся во второй половине 20 века, в 21 веке только усилилось. Третья волна ставит себе на службу национальные государства, разжигает войну террора, создает мобильные, сверхэксплуатируемые населения, состоящие из отчаявшихся, нищих рабочих развивающихся стран." Одним из примеров разнузданной маркетизации стала Россия: "Сталинизм стимулировал примитивные формы накопления, ограбление крестьянства, возникновение рабочего класса, у которого не было ничего кроме собственной способности трудиться. Маркетизация принесла с собой окрестьянивание населения в результате процесса, который можно назвать примитивной декапитализацией жизни. Область обмена стала гораздо более прибыльной, чем любые другие виды деятельности. Плоды эксплуатации природных ресурсов присваиваются банками, торговлей, коррупционерами и спекулянтами. Для большинства подобный поворот означает скатывание к примитивным видам производства ради выживания. Развитое общество разорвано на родственные сети, а иногда и отдельные семьи. Ушло общество, ушла социология. Маркетизация превратила социологию в исследования общественного мнения и маркетинг. Новым школам, готовящим управленцев, академические исследования не нужны. Не имея солидных профессиональных оснований, российская социология скатилась к уровню отрасли, откровенно обслуживающей политические интересы. В современной России критическая или публичная социологии практически отсутствуют".В западных странах, полагает Буравой, только общество, состоящее из свободных ассоциаций, общественных движений, общественности, рождаемой взаимным признанием и коммуникацией, держит последний рубеж обороны против третьей волны.
Яростную критику современного неолиберального капитализма Буравой сопровождает важным вопросом: где, на каком участке великого противостояния должна быть социология? Отвечая на него, он объявляет войну большинству называющих себя социологами, ничтожным обывателям, удобно устроившихся в потертых креслах, пьющих жидкий чай или кофе, считающих мух, кружащихся над столом. Социология должна стать иной, чем сейчас. Она прошла длинный путь от утопической фазы к состоянию науки, обслуживающей политический интерес. Пришло время ей стать публичной наукой, но не в том смысле, в котором публичиность понимают некоторые российские академики. Для них это еще более активное продвижение принципа "чего изволите". Настоящая публичность должна поставить социологию рядом с обществом. Она должна сделаться его главным инструментом борьбы с хищным рынком, чудовищными последствиями маркетизации. Первая этап развития социологии происходил в Европе, второй - в США. Гегемония американцев сделала социологию ручной, послушной. Сказалось то, что свою страну они воспринимают как воплощенную утопию с"отдельными недостатками". Третий этап развития социологии, ее выход в публичное пространство должен начать на "полупериферии" - в России, Китае, Бразилии, Мексике. Здесь социология, объединившись с гражданским обществом, начнет отодвигать границы маркетизации, выступать против неприемлемой эксплуатации окружающей среды и человека.
Напористый Буравой разворошил социологический улей. Им восхищаются, с ним спорят, его ругают. Отчасти это потому, что его харизматические выступления содержат массу лакун, недосказаностей, противоречий. Если российская социология так плоха, то каким образом она сможет выйти на передовые рубежи публичной науки? Кто понесет знамя борьбы с маркетизацией? Ну не Добреньков же или Осипов. Может быть восстание на соцфаке и есть начало борьбы против третьей волны? Надо будет спросить у студентов OD group, каковы их планы на будущее.

Российское ТВ запустило сериал под названием "Печорин", литературной основой которой является лермонтовский "Герой нашего времени". Перемена названия, как оказалось, точно отражает судьбу классического сюжета, воплотившегося в "мыльный" сценарий. "Герой" Лермонтова - это средоточие типичных черт, эдакий идеальный тип молодого аристократа, изысканного, страдающего от вечного ennui, ищущего каких возбуждающих впечатлений, способных побороть одолевающую скуку. Он даровит, храбр, но при этом бесконечно одинок, его одиночество - следствие страстной увлеченности самим собой. Мережковский прав, Печорин - один из первых настоящих индивидуалистов, образовавшихся в пустотах коллективистской культуры и в этом смысле он - перст, указывающий в апокалиптическое будущее. Печорин "Печорина" с тем "героическим" Печориным имеет мало общего. Это - заурядный бонвиванец, дамолюб,заигравшийся однако и потому испытывающий некоторые сложности в общении с окружающими. Полнощекие молодки жаждут его внимания, он же выбирает, берет за руки то одну, то другую, а между делом пляшет на костюмированных балах, да шутит шутки со знакомым доктором. Этот Печорин, записной "красавчег" тягостно скучен, тоскливо надоедлив, да так, что рука все время тянется к пульту, чтобы скорее его да всех остальных ряженых выключить, пойти выпить чаю, и то больше будет толку, чем смотреть такое. Особенно неудачной вышла в сериале "Тамань". Находясь на водах в компании друзей Печорин словно бы впадает в транс и начинает реминисцировать о том, как его в Азовском море чуть было не утопили. Реминисцения такова, что лишь еще более раскрывает непройденность и неизжитость им фаллической фазы. Едва появившись в Тамани, он сразу же липнет к случайно попавшейся на глаза девахе, а в промежутках ползает между хибарами, подглядывая за той же девкой и ее сомнительными друзьями, словно какой-нибудь Peeping Tom. Если бы Печорин был таков, каков предстал нам в "Тамани", его и следовало бы утопить - шпик, доносчик и развратник к тому ж. Отчего же сериал вышел таким убогим? Кто-то наверное скажет, что виноват режиссер, сценарист и прочие участники кинематографического процесса, и будет, наверно прав, стопроцентно прав. Мне, однако, представляется, что главная причина не в этом. Дело, наверное в том, что некоторые литературные произведения обладают сильной иммунной реакцией на возможность переноса к область визуальных воплощений. Визуальная культура, к которой в полной мере относится кинематограф, - это апелляция к первой сигнальной системе, возбуждение образами. Литература же, классическая в особенности, обитает в области знаков и кодов, понимаемой и интерпретируемой преимущественно второй сигнальной системой. Передача знаков и кодов образами не всегда возможна. Ну-ка попробуйте-ка воплотить на экране лошадиные зубы Вронского, да его лысеющий череп. То-то будет красавец. Режиссеру, экранизирующему "Анну", приходится толстовский портрет Вронского облагораживать, убирая из него компрометирующие детали.
Думается, что нежелание переводить с языка литературы на язык кинематографа - это именно то, что подвело режиссера, снимавшего "Печорина". Нерадивые школьники счастливы, вышел не фильм, а краткое изложение нечитанного романа, зрители серьезные расстроены: вот ведь незадача какая приключилась.
Переводя литературу на язык кино,не обойтись, по-видимому, без серьезных новаций, эксперимента. Если бы режиссер решил делать фильм, а не пособие для школьников, он должен, обязан был бы изменить сюжетные линии. В "Тамани" можно было бы устроить перестрелку Печорина с контрабандистами, погоню, да прибавить всяких зелий, магии черной и белой. В "Княжне Мэри" можно и нужно было бы все перевернуть. Представьте себе: Грушницкий и Печорин начинают дуэль, а тут вдруг налет чеченских бандитов - свист, гортанные крики, сабли сверкают, выстрелы гремят. Русские офицеры, конечно же, за камни и давай отстреливаться. Печорина ранит в руку, Грушницкий его спасает. А тут казаки, выручают обоих. Дуэлянты после подобных переживаний, конечно же, мирятся, прощают друг другу все грехи и снова становятся друзьями. Печорин потрясенный случившимся делает предложение княжне, а Грушницкий становится у него шафером на свадьбе. Ерунда, скажете, мерзкая придумка, порочащая великую литературу. Зато кинематографично, зато нескучно. Или же другой вариант: Печорин делает-таки предложение княжне, она принимает его руку и сердце. Они в карете едут в Россию, а тут чеченцы - свист, гортанные крики, Печорин на облучок и полчаса погони, стрельбы, да по краю пропасти (смотри Фанфан-Тюльпан). Печорин и княжна чудом спасаются от чеченцев, ищут российской подмоги, да случайно попадают прямо в штаб Алексей Петровича Ермолова. Там Печорин узнает о зловещих планах декабристов захватить власть в отечестве. Он и княжна покидают тайно лагерь Ермолова и устремляются в Петербург, чтобы предупредить государя. За ними по пятам идут наемные убийцы Ермолова и чеченцы, у которых Печорин во время заварушки похитил древний талисман, приносящий счастье в сражении. В какой-то момент враги совсем одолевают Печорина и его невесту, но тут в дело вступают спецслужбы государя, вооруженные тайными боевыми искусствами. Буквально в последний момент они вырывают Печорина и Мэри из рук ермоловских убийц. Глупость скажет, поджав губы, читатель от haute culture. Ну да, глупость, но глупость захватывающая воображение, влекущая к экрану, отвлекающая от недопитой бутылки водки в холодильнике и грустных размышлений о кризисе российской кинематографии.

За последние три дня ушли из жизни два человека. Один из них Ельцин Борис Николаевич, первый президент не пойми чего, страны без границ, без истории, без народа. О его кончине говорят все каналы российского телевидения, некоторые ностальгически, а некоторые суховато. Второй из ушедших - профессор философии Юрий Николаевич Давыдов, автор многих книг по истории социологии, знаток Вебера и Бахтина. Его смерть оплакивают только те, кто знал его лично, кто помнил его, кто был у него в учениках. В то время как первый из ушедших делал партийную карьеру, рулил в Екатеринбурге, второй расплачивался опалой за принципиально позицию подписанта, выступившего в поддержку репрессированных товарищей. Люди, писавшие на него доносы, приводили к нему своих сыновей, чтобы он обучил их социологии, руководил их диссертациями потому, что у кого еще было учиться, как не у него. Первый для того, чтобы стать президентом, легко подписал акт о разрушении страны, в которой был рожден. Затем он кооптировал во власть кучку абсолютнейших уродов, все достоинство которых заключалось в том, что они без вопросов признавали его президентский статус. Второй остался в науке и хлебнул полной чашей последствия великих реформ Гайдара-Салтыкова. Первый строил новые и новые резиденции в разных концах страны. Второй предупреждал о пагубности того, что клиентура первого выделывала со страной. Капитализм, говорил он, в том виде, в котором есть на Западе, никогда не наступит там, где царит цинизм и безверие, дух насилия, легких денег и бездарных трат. Первый, натворив дел, сбежал от власти, заручившись гарантией неприкосновенности для себя и своей вороватой семьи. Второй писал книги по истории социологии, издавал их на крохотные деньги, получаемые от убогих научных фондов РФ. Первый отдыхал в резиденциях, получал элитное лечение. Ему делали уколы плаценты по полторы тысячи долларов за штуку. Второй, заболев, довольствовался тем, что могла предложить деградировавшая государственная медицина. Тяжкая болезнь уносила последние силы, денег не хватало даже на лекарства. Кто же они такие - первый и второй? О первом умолчу, поскольку aut bene, aut nihil - либо хорошо, либо ничего. О втором скажу, что он был русский человек, интеллигент, европеец, соединял в себе качества порядочности и честности, которые все реже встречаются среди образованных людей России. Оба скоро по прошествии 40 дней предстанут перед Господом и будут держать перед ним ответ.